Аркадий Бабченко: Россию объединила новая сакральная идея – еда

    «Это просто божий дар какой-то»

    grani.ru


    Москва-Киев, Август 07 (Новый Регион, Константин Зельфанов) – «В России, кажется, образовалась новая сакральная идея, снова в момент объединившая крымнашистов и либералов, ватников и майдановцев, православных и атеистов, левых и правых, – пишет российский военный корреспондент Аркадий Бабченко на своей странице в «Фейсбуке». – Эта новая сакральная идея – еда. Точнее, формула «еду выбрасывать нельзя».

    Россия – страна, удивительно умеющая вырабатывать сакральность. Ничего больше она вырабатывать не умеет. Но сакральность – это просто божий дар какой-то.

    Самая главная заповедь здесь – не трожь! Царь – сакральный, Крым – сакральный, война – сакральная, история – сакральная, министерство души – сакральное, памятник – сакральный, и даже помидоры теперь – тоже сакральные.

    Я знаю, что такое голодуха. О, да! Уж поверьте. Тот, кто служил в девяностых под Екатеринбургом, в тех самых Камышловских болотах, откуда сейчас толпами валят новые «добровольцы» на новую войну – зимой, при минус тридцати пяти на улице и плюс четырнадцати в казарме, стены которой были покрыты вечным шевелящимся ковром из комаров (сырость от болот была такая, что комары не переводились даже в середине января), в одной шинели, кителе и нательной рубахе, по четыре-шесть часов на морозе и ветру очищая дивизионный плац от снега скребками, лопатами и плащ-палатками, все это под крики «бегом, бегом!», с растущим тощим организмом под два метра и дефицитом веса, вечно требующим жратвы, и черпаком гнилого бигуса на обед и двумя ложками крупы ячневой сеченой на ужин – о, поверьте, этот организм знает, что такое ночами жрать из тюбика зубную пасту «Ягодка», которая нестерпимо пахнет едой.

    Собственно, нас, духов, иначе как проголоды, обмороки, нехватура, гоблины – тогда и не называли.

    Однажды в казарменном сортире, в помойке, я увидел целлофановый пакет с печеньем, который сержанты отобрали у партии вновь поступивших новобранцев, и выкинули в помоечный ящик.

    Шмон молодых был одним из главных действий при поступлении новой партии – отбирали все, всю еду. Самое вкусное деды оставляли себе, а остальное выбрасывали.

    Собственно, это было ровно то, чем занимается сейчас наша власть – маленькая группка сытых мордатых хозяев казармы отбирала ресурсы у толпы нищих голодных пейзан и показательно выбрасывала санкционную еду в ящик с использованной туалетной бумагой.



    Выбрасывали именно показательно, чтобы служба медом не казалась, чтобы к новым законам приучить, чтобы дать понять тебе, куда ты попал, узнать свое место. Потому что в армии жрать выкинутое – самое главное западло.

    Довести людей до животного состояния, до настоящего, всамделишнего голода, когда в глазах у жрущего человека, который спер в овощном цеху немытую морковь, засовав её в кирзачи, или на раздаче стырил бачок с кашей и стоит теперь жрет её в углу, давясь, торопясь, пока не отобрали и не начали пиз…ть, с совершенно животным выражением на лице, когда в глазах не остается ничего человеческого – а потом за это же состояние его и чморить – это то, чем и занимается наша власть сегодня.

    Мне стоило диких усилий заставить себя не схватить этот пакет из сортирной помойки и не начать жрать прямо здесь, на очке. Жрать втихаря, в одинаря из помойки на очке – представить в армии преступления хуже этого невозможно. Хуже нет ничего. После этого тебе просто пздц. Лучше сразу самому повеситься.

    Но мне было плевать. Все что я видел – это жратва. Так вот. Взять, и просто выйти, не схватив этот пакет, мне стоило каких-то нечеловеческих усилий. Это было больно именно физически, в прямом смысле этого слова. Вот прям по-настоящему. Когда я вышел, у меня болела каждая мышца, каждая косточка.

    А потом в расположение с выражением лица, какое бывает у спаривающейся собаки, и абсолютно потерянным взглядом, залетел мой сослуживец, и с приглушенным полу-криком полу-шепотом «пацаны, печенье» – поднял в руке этот пакет. И пацаны, не знавшие, где он это нашел, налетели на него как саранча, и жрали эти галеты из помойки, и мне второй раз стоило диких усилий не присоединиться к этой куче голодных, которая пихала друг друга за эти галеты и набивала их в рот горстями, потеряв все человеческое в своем образе.



    Да, они не знали, где он взял эти галеты – но я-то знал. И он знал. И именно поэтому он и принес специально всем, чтобы, если что, быть замазанным не одному, а вместе со всеми.

    Второй раз удержаться было сложнее – потому что уже толпа, а в толпе можно все. Кажется, я, стоя в стороне и глядя, как они жрут эти галеты, даже плакал.

    А тот, который этот пакет и притащил в распалагу, и жрал потом, зная, где он эти галеты взял – стал впоследствии одним из самых жестоких «дедов», или, как у нас говорили, «перцев» – круче только яйца, выше только небо. Молодняк бил и чмырил с удвольствием. За голодуху, да.

    Так что, что такое жрать зубную пасту месяцами я знаю, и потом, в Грозном, что такое жарить голубей на шомполе, знаю (голубю главное в голову попасть, потому что тушку автоматная пуля разрывает вбрызги), и дальше, в горах, под Шаро-Аргуном, что такое жрать собачатину, тоже знаю (у собаки главное жир срезать, он горчит), и затем, в Грузии, что такое пить из болота или ручья, где выше по течению лежит труп теленка – знаю тоже.

    В общем, что такое еда, когда хочется есть – я знаю. Но никакого культа еды у меня не образовалось.



    Я не стою над душой у ребенка с ложкой, чтобы он доел в тарелке все до последней крошки, только из-за того, что отцы и деды голодали – свободное незашоренное сакральностями развитие личности моего ребенка для меня куда важнее, чем ложка недоеденного пюре, которую меня совершенно не запарит выкинуть в ведро. Меня не повергают в шок испортившиеся продукты. Я радуюсь празднику кидания помидорами в Испании. И поддерживаю бельгийских фермеров, выливающих под свой парламент тонны молока в знак протеста. А в Европе в темном прошлом с голодухи мерли не меньше нашего.

    Нет, я совсем не говорю, что уничтожать еду – хорошо. Уничтожать еду – плохо. Вырастить полторы тысячи свиней, привезти их через океан в Россию и сжечь в крематории, потому что одному полоумному заклинило башню – это совершеннейшая дичь, конечно.

    Но только не потому, что наше прошлое – чернуха, чернуха и еще раз чернуха. Не с того конца заход. Друзья мои, ну, если мы будем делать сакральность еще и из помидоров – стране тогда точно крышка. Из-под которой мы не выберемся никогда. Потому что ничего более совкового, чем сакрализация еды, придумать нельзя.

    Для меня все происходящее ассоциируется не с продуктовыми карточками во время войны. Для меня все происходящее ассоциируется только с одним – с группкой мордатых сержантов в каптерке, тумбочки в которой забиты отобранной у нищих пейзан колбасой; с существованнием в своем теплом сытном уютном мирке группы окончательно ушедших в астрал милиардеров, выбрасывающих на глазах толпы голодных проголодов санкционку в сортирную помойку и вводящих самые жесткие меры наказания за то, что кто-то эту санкционку будет жрать. И уверенных, что так и надо, что они правы.



    С кривым, диким миром казармы, в которую они превратили всю страну, с его извращенной, совершенно животной моралью, ублюдочной нравственностью. С властью, которая рассматривает все остальное население барака своей собственностью, и населением, которое соглашается с этим и готово жрать галеты из сортирной помойки, и желательно, чтобы по возможности замазать еще и всех вокруг – но лишь бы только не возвысить голос, не заблеять, не заявить о своих правах и своем достоинстве, не стать не таким, как все.

    Так что сжигание сыров в специально закупленных для этого передвижных крематориях и давление помидоров бульдозерами говорит совсем не о том, что помидоры святые. А только и исключительно о том, что Верховный Сакральный – ебнут…й.

    Впрочем, большинство населения страны, хрен там говорить, под стать властителю – их это либо устраивает, либо оно готово с этим мириться. С лопат из-за решетки жрать готовы, лишь бы вместе со всеми, и не блеять.

    А я не готов. Потому что хочу оставить детям другую страну. А не ту, которую оставили нам деды. Даже несмотря на то, что они голодали.

    Комментарии

     
    Осталось символов: 1000

    NEWSROOM в социальных сетях

    Сегодня / НОВОСТИ

    Новости

    АВТОРЫ

    Архив